РИНЦШНУДЛЬ, или приключения карлика - европейская сказка

РИНЦШНУДЛЬ, или приключения карлика - европейская сказка

Он живёт в Бронте, такой же обыкновенный мальчишка, как все. Но за глупую жестокость судьба наделила его уродством, с которым можно было мириться, пока не пришла пора взросления, а вместе с нею – любовь. Он просто любит – безнадёжно, но отчаянно-искренне, в полную силу, доказывая судьбе, что он достоин волшебного превращения.    

Глава 1. МАСТЕР И ДЕВУШКА

Мальчишки всегда состязаются. О, уточняю: лишь те мальчишки, у которых нет клочка личной земли, на котором они выращивали бы что-то с заботой и радостью; у которых нет интереса к какому-нибудь достойному ремеслу; а также те, над которыми не сияет в достаточной мере родительская любовь.

Итак, они состязаются. В глупых компаниях каждый хочет быть значительнее других. А ловчее всех в Бронте умел карабкаться по деревьям Ринцшнудль. Он всегда приносил больше всех птичьих яиц – не для того, чтобы испечь их, нет, для еды они были слишком малы, а единственно чтобы показать: он самый ловкий.

Однажды, когда Ринцшнудль разорял очередное птичье гнездо, обезумевшая от горя птаха, с пронзительным писком, с разлёта, крохотным тельцем своим ударила ему прямо в лицо. И Ринцшнудль, соскользнув с ветки, с большой высоты пал на землю. Произошедшее было понятным: когда человек совершает злое, мерзкое, он отдаляется от Бога, и, закономерно, из-под Божией защиты выходит. Ринцшнудль упал и сломал спину.

Всё счастье мира закончилось для него. Нет, он не приобрёл горба, у него не отнялись ноги, так что и бегать он мог как прежде, и карабкаться по деревьям. Но он перестал расти. То есть перестал расти вверх, как все люди. Но стал расплываться вширь. И вот, когда сверстники вошли в меру возраста своего и стали с трепетным, затаённым восторгом присматривать себе невест, Ринцшнудль являл собой массивный дубовый пень с головою совы. На тыквообразной голове его, - лохматой, тяжёлой, - белели неестественно большие светло-голубые глаза; словно клюв выдвинулся вперёд красный мясистый нос; и на бочонкоподобной груди лежал острый, по-детски маленький подбородок. Словом, глупая забава глупой компании надёжно привела незлого в общем-то мальчика к твёрдому пониманию: «всё, счастья не будет».

Все дни Ринцшнудль бродил по пустырям за окраиной города, возле старых винных складов, превратившихся в выложенные камнем огромные ямы, где новые стайки мальчишек запускали свои крикливые, босоногие игры, и где, разумеется, приземистого, печального карлика в эти игры не брали. Смешно переставляя короткие, толстые, кривоватые ноги, он брёл от дерева к дереву, со странной «умственной болью» припоминал, на которых из них он разорял птичьи гнёзда, и время от времени с безответным отчаянием сам себя вопрошал: «зачем?!»

И всё же один тёплый лучик появился в тусклой судьбе юного карлика. Лаэтта! Наверное, одних лет с карликом, смешливая, озорная. Именно по причине весёлой дерзости её нрава было смешно даже думать об ответной симпатии, и, безспорно предполагая наличие такого убеждения у всех окружающих, Ринцшнудль ринулся воплощать в реальность мечту как можно чаще видеть её, и как можно дольше быть рядом.

Однажды, с мучительно-сладко заалевшим в сердечке огоньком дерзновения, Ринцшнудль выбрался на улицу и, сев на выступающий из земли возле калитки большой камень, стал ждать, делая вид, что решил просто погреться на утреннем солнце. И вот, в обычное время, вышла из соседнего дома и направилась к колодцу в конце переулка она. С затаённой силой молодости, улыбчивая, гибкая, она несла два дубовых ведёрка, несомненно, не задумавшись даже, что напрасно не взяла липовые, поскольку липовые определённо легче дубовых.

И вот она поравнялась с камнем у соседской калитки и сидящим на нём забавным соседом.

Сдавило горло. Мучительно испугавшись, что от волнения может онеметь, Ринцшнудль выпалил каким-то не своим обычным, а напряжённо-высоким голосом:

- Хорошего дня!..

Лаэтта, метнув в него яркую, безхитростную улыбку, ни мгновенья не медля, ответила:

- Хорошего дня!

И уже минующей его девушке, отчаянно заспешив, чтобы не говорить в спину, Ринцшнудль закончил:

- … Лаэтта!

Получив ещё одну искреннюю улыбку, он, дождавшись, когда в конце переулка зазвенит колодезная цепь, отлепился от камня и, едва переставляя толстые короткие кривулины свои поспешил скрыться с улицы, чтобы ненароком кто не подсмотрел полыхающее на его лице (а для всех – уродливой роже!) невозможное, обезсиливающее, жгучее счастье.

Может показаться, что о большем ему мечтать было уже невозможно. Но Ринцшнудль взялся мечтать! Сладко представляя в мыслях своих, как он помогает Лаэтте донести до её калитки вёдра с водой, он взял точно такие же вёдра и очень ранним, ещё тёмным утром приковылял к колодцу. Здесь, стараясь не громко звенеть цепью, он достал воды, наполнил вёдра… И унести их не смог. Низкий рост его помещал кисти рук слишком близко к земле, и ведро, взятое его рукой, при ходьбе царапало и билось о землю. Ринцнудль развёл и поднял руки в стороны, и так прошёл десяток шагов, но плечи его, взявшись болью от непривычной им тяжести, заставили опустить тяжёлые вёдра.

Вылив воду, Ринцшнудль приковылял поскорее домой, во дворе набрал в вёдра камней и стал так носить – тайком, с перерывами, медленно укрепляя плечи.

Упорство и трудолюбие неизменно приносят человеку весомую и радостную награду. И Ринцшнудль однажды, с безучастным и равнодушным лицом встав на караул возле колодца, поприветствовал пришедшую за водой Лаэтту. Она, осветив лицо своё мягкой и открытой улыбкой, поприветствовала его тоже, и вдохновившийся её дружелюбностью карлик совершил невозможное. Оглушаемый грохотом собственного сердца он произнёс:

- Вёдра тяжёлые… Позволь мне помочь?

И Лаэтта, чутким сердцем своим угадав, что усомниться в силе маленького соседа значило бы его обидеть, согласно кивнула. Ринцшнудль, подхватив её вёдра и вытянув руки в стороны, став похожим на массивную, приземистую букву «т», заковылял, - нет, гордо зашагал рядом с девушкой к её дому. Они о чём-то говорили на протяженье пути, и улыбались друг другу. Да, и говорили, и улыбались – искренне, тепло и душевно. Но люди, идущие навстречу им, к колодцу, принимали улыбки Лаэтты за тонко упрятанную под маской душевности насмешку, за безмолвное приглашение к соседям поглазеть на влюблённого простачка. И улыбались в ответ своими неискренне-приветливыми масками, ядом «понимающих» взглядов говорящих: «да, забавный простачёк, да, развеселила, Лаэтта».

Но Ринцшнудль и Лаэтта совершенно не подозревали об этих насмешливых масках, потому что у них самих-то таких масок не было. И время для них текло беззаботно и мило.

О жаркая и радостная нега! - так редко случающаяся в человеческой жизни, и которую можно едва ли близко обозначить одиноко-сиротливым в человеческом словаре словом «блаженство»! – эта нега возникла вдруг ниоткуда и поселилась в бочонкообразной груди наделённого благосклонным кивком судьбы уродливого счастливца.

Но однажды, вместо того, чтобы пить эту негу полными вёдрами, Ринцшнудль внутри себя от неё отдалился: чувство вины пришло и поселилось в его той самой «умственной боли». Карлик каким-то образом понял, что он, принёсший столько страданий маленьким птичкам, не имеет теперь права на полновесное счастье. Он мучительно думал, как можно исправить свою детскую глупую жестокость, и судьба, неизменно отзывающаяся на горячие мольбы к ней, послала подсказку.

В тот день, побродив по пустырям, Ринцшнудль возвращался в город по почти пустынной перед полуденным пеклом дороге. И едва не споткнулся о валяющийся на обочине пыльный узел.

Внутри мешковины оказался столярный ящик с отличными инструментами. С ловко-загнутой буковой ручкой короткая, но остро наточенная пила. Небольшой буковый же рубанок. С до блеска отполированной ладонью владельца рукоятью молоток, среднего веса, удобный. Четыре связки разной длины гвоздиков. Стамеска. Чертилка. Коловорот с синеватым, хорошо закалённым сверлом. Крепкие клещи.

Быстро увязывая находку обратно в пыльную мешковину, Ринцшнудль даже не стал раздумывать – что с этим делать. (Любой честный человек знает, - нужно было поспешить на рынок, куда, очевидно, и направлялась повозка, из которой выпал заботливо составленный инструмент, там разыскать тех, кто приехал в город сегодняшним утром, и, выспросив у отозвавшегося, что именно спрятано в мешковине, отдать находку, никакой вовсе не ожидая награды.)

Сделай так Ринцшнудль – и судьба за такое доброе дело неизбежно приготовила бы что-то радостное впереди (да может и сам владелец инструмента, увидев уродство карлика и его честность, подарил ему инструмент.)

Но Ринцшнудль сделал иначе (как и любой, над кем не сияла в детстве в достаточной мере родительская любовь).

Он торопливо пробормотал:

- Если брошено – то ничейно.

И, подхватив узел подмышку, повернул обратно и через пустырь (покалывала внутри (и замутняла совесть!) мыслишка, что при путешествии счастливчика через город владелец пропажи может встретиться и свой узел узнать), вернулся домой. И здесь, не без раздражения цыкнув совести, чтобы притихла и улеглась, Ринцшнудль, - добродушный, довольный, - взял доску и стал строить скворечник. И закономерно свою награду от судьбы получил.

Этим утром он не стал встречать Лаэтту, сидя на своём выступающим из земли большом камне. Нет, на этот камень он, придавив небольшим камушком, положил письмо. Там были слова, которые карлик, хорошо помнящий о своём уродстве, ни за что не смог бы произнести вслух. Ринцшнудль закономерно ожидал, что Лаэтта, выйдя в обычный час из калитки со своими вёдрами, увидит на его камне письмо и, безспорно, прочтёт.

И письмо было прочтено. Но только не той, кому Ринцшнудль адресовал тайные, горячие строки.

Карлик, тщательно подсчитав время, взял добротно сработанный скворечник, подхватил столярный ящик (его можно было бы и не брать, для укрепленья скворечника довольно было и одного молотка, но присутствие этого ящичка, как справедливо предполагал Ринцшнудль, придавало ему солидный и основательный вид), и, выйдя из двора, заковылял (нет, достойно и неторопливо пошёл) к окраине города, к пустырю, как раз мимо колодца.

Он намеревался собрать всё своё мужество и, встретившись с возвращающейся от колодца Лаэттой, увидеть в её лице последствия своих тайных и горячо-искренних строк. И вдруг он был окликнут ею! Лаэтта, оказавшаяся вовсе не у колодца, догнала его, выйдя из своей калитки, и пошла рядом, весело болтая, расспрашивая о скворечнике и о том, как он его делал, и ни словом не упоминая от таком важном для сердца Ринцшнудля письме.

Ринцшнудль демонстрировал свою работу, особенно гордясь тем, какой ровно-круглый получился в передней стенке леток, приподнимая ящичек, показывал инструменты, и, между словечками, как бы между прочим, спросил:

- Ты сегодня не брала воду?

- Тесто едва не сбежало, - весело сообщила Лаэтта, - видно, вчера переложила дрожжей, так я его взялась уминать в чан обратно, а за водой пошла моя тётка.

Нехорошее предчувствие укололо Ринцшнудля. Он замолчал, приближаясь к колодцу и, чтобы не стала свидетелем их укромной беседы собравшаяся возле колодца маленькая компания соседей, замолчала так же Лаэтта. И в безмолвии своём оба услышали громко читаемые из письма строки… а потом обвалился грязный, злой хохот.

- Это что за такое?! – звонко спросила Лаэтта, услышавшая в строках своё отчётливо прозвучавшее имя.

- Письмо к тебе от этого вот уродца! – вскинув на неё истекающие нехорошим, липким весельем глумливые глазки, ответила ей её тётка.

- Ты… написал мне письмо?- удивлённо спросила Лаэтта Ринцшнудля.

С усилием запустив остановившееся было дыхание, карлик собрал все свои силы и выдавил из бочонка груди:

- Да… Написал… На камне лежало…

- И отку-уда у уродца-то столько сра-аму! – весело верещала тётка, - такие-то чувства иметь к нашей девочке!..

- То, что вы делаете – как смеете делать вы, люди?! – крикнула Лаэтта.

- Ты разве сама-то над ним не смеялась? – спросили её из толпы.

- Никогда! – с некоторым даже удивленьем сказала Лаэтта.

- Ну как же! Ты каждое утро шла рядом с ним – и улыбалась тому, как он тащил твои вёдра! Он ведь урод!

- Горе вам, люди. Он может быть каким угодно смешным или жалким. Но как вы смеете говорить об этом в его присутствии? Вы внутри больше уроды, чем он снаружи…

Дальше Ринцшнудль уже не слышал. С предательски покрасневшим лицом, в онемевших руках сжимая ящичек и скворечник, он прошагал мимо колодца и, стремясь спрятаться как можно скорее, завернул к покинутому, половинчатому, чёрному после пожара дому у самой окраины Бронта, и скрылся в его безжизненных, покрытых копотью, и воняющих копотью недрах.

Покинувшие дом владельцы его не стали забирать скарб из уцелевшей половины: всё здесь, как после любого пожара, едко пахло гарью. Громоздились лавки, стулья, шкафы с посудой (дверцы после заливания пожара водой разбухли и не открывались). Валялись скомканные ковры, сбитые в комки половые дорожки, книги, одежда, подсвечники, вёдра, глиняные тарелки. Весь этот неопрятный хлам, перемешавшись в грудах, был рассечён на косые квадраты узкими ослепительными полосками солнечного света, проникшего сквозь щели полуразбитых ставен, и выглядел неестественным, кажущимся, потусторонним.

Стол, выбежавший на середину комнаты и тем спасшийся от огня, вставший наискось, лишённый скатерти, сиротливый, печальный, - безропотно принял и ящичек и скворечник. Ринцшнудль осторожно поднялся на получердак, обустроенный под жилую комнату; переступая через хлам, подошёл и поднял короткую четырёхногую лавку, сдул с неё сажу, поставил у стены, сел и заплакал.

Неласковая судьба изрядно поглумилась над его телом, и одно это пережить было тяжко и больно. Теперь же в довесок его высмеяли непоправимо, тем заставив сбежать из своего дома… Но и это ещё была не вся беда! Светлая радость, жившая в груди, была опрокинута и затоптана, и та, к которой летела, лучась и струясь, эта радость, стала потерянной навсегда. Ринцшнудль плакал, вздрагивал, и бормотал несвязно и горестно:

- За что?! О за что же?!..

Загнанный зверёк, нелепый, горестный коротышка сидел на низкой лавке, и ноги его не доставали пола. Толстыми, неуклюжими поленьями рук он стирал с мучительно раскрасневшегося лица слёзы, и не замечал, что покрывает его чёрными полосами прилипчивой, обильно наполнившей дом сажи.

Любой, увидевший Ринцшнудля в эту минуту, исполнившись сострадания, сказал бы ему единственно возможные здесь слова утешения, - те, которые Ринцшнудль, отплакавшись, сказал сам себе:

- Ну что же. Надо же как-то жить.

Он встал. Прошёлся по комнате. Раскрыл окно, вместо стёкол затянутое промасленной бумагой, выходящее во внутренний дворик. Выглянул. И носатое, большеглазое, совиное лицо его тронула тёплая живая улыбка. Он увидел то, что, определённо, позволило спасти уцелевшую для него половину дома.

Быстро прогрохотав вниз по ступеням, он схватил валяющееся у стены ведро и выбежал во дворик. И с чувством невыразимого облегчения подошёл к колодцу, достал воды и умылся. Затем притащил наверх большой ушат, наносил в него воду, и, отполоскав от сажи какую-то ткань, стал отмывать комнату – тщательно, неторопливо.

Много пришлось носить воды, но он чисто вымыл пол, стены, большой сундук, который отлично годился на то, чтобы использовать его как кровать, лавку, лестницу, и ещё кусок возле лестницы в нижней комнате, а также два стула и стол.

Обследовав прилепившийся к стене дворика сарай, Ринцшнудль нашёл довольно большие осколки стекла, и заменил ими промасленную бумагу в обоих окнах на втором этаже. И уже поздним вечером, утоливший своё горе исступлённой работой, до возможной меры счастливый, хотя и голодный, лёг спать.

Ночью он совершил во сне странное путешествие. Прячась от света луны под сенью громадных, плотно растущих вдоль дороги деревьев, на мощном коне, и сам мощный телесно, Ринцшнудль подъехал к несгоревшему во сне дому и, заведя коня во внутренний дворик и привязав его подле колодца, тихо, крадучись вошёл в уже хорошо знакомые комнаты. В углу, где днём стоял длинный сундук, Ринцшнудль, - силач, рыцарь, - поднял, поддев массивным клиновидным кинжалом, две доски. Достал из-за отворота плаща что-то весомое, квадратного вида, уложил в чёрную пустоту под доски и потом эти доски аккуратно на их место вернул.

Утром, едва скатившись с сундука, он взялся было раздумывать над странным сном, но голод его эти томительно-тревожные мысли прогнал.

- Надо же как-то жить, - напомнил себе несчастный карлик.

Он спустился на первый этаж, взял лежащий на столе скворечник, вышел из «полу-дома», осторожно выглянув в улицу, осмотрелся, и, не увидев никого из прохожих, быстро вышагнул из калитки и направился к рынку.

К его громадному удивлению, скворечник у него купили, когда он ещё не настроился продавать, у первого же рыночного ряда.

- Ой какой прекрасный скворечник! – воскликнула румяная толстенькая торговка маковыми, ароматными, и такими же толстенькими как она сама калачами. – Ой продай, продай! Сыночку своему отнесу, он так любит птичек!

И она бросила взгляд вдаль, на шпиль самого высокого здания в Бронте – пожарной вышки, на котором отчётливо проявлялся на фоне синего неба флюгер в виде поющего скворца.

Ринцшнудль, не совсем ещё веря происходящему, протянул ей скворечник, который в тот же миг был надёжно скрыт под прилавком от заинтересованных взглядов соседей.

- Пять калачей тебе могу дать, - понизив голос, сказала калачница карлику. – Или… Пять медячков.

- Медячки, - выбрал свою награду карлик и протянул руку.

Калачница тут же – «дю-дю-дю-дю» - перебросала в его крепкую трудолюбивую клешню пять медных монеток. Ринцшнудль, ткнув маленьким подбородком в бочонкообразную грудь, изобразил поклон и от доброй торговки утопал.

Очень скоро разумный и обстоятельный карлик купил: крепкую ивовую корзинку (две монетки), треть большой сочной тыквы (одна монетка), пучок моркови плюс зелёный, свёрнутый из листа салата конус с полновесной ложкой белоснежной соли (одна монетка), и два больших сухаря (последняя монетка (на свежий хлеб её не хватило)). И, взяв корзинку наотлёт, как ведро Лаэтты, затопал к своему «полу-дому».

Сложив на первом этаже добычу на стол, Ринцшнудль, поморщившись на запах гари, вновь посетил сарайчик во внутреннем дворике… И вытащил на свет то, что заметил ещё во время похода за стеклом: низкий, круглый, на точёной толстой ноге, полированный, красного дерева столик. Вздёрнув его на манер щита перед собой, ногой вперёд, Ринцшнудль втащил его на второй этаж и посреди комнаты установил.

- Как-то неожиданно стало уютно, - удивлённо-радостно проговорил он…

И испуганно замер. Внизу, перед полуобгоревшей с внешней стороны дверью, послышался хруст оставшихся после пожара углей… потом неторопливые, отчётливо слышимые шаги… поднимаясь по лестнице, шаги застучали наверх!!..

- Здравствуй, Ринцшнудль, - сказала Лаэтта, сбрасывая туфельки и проходя к только что установленному столу.

В одной руке она несла небольшой сундучок, во второй держала, прижав к груди, круглый, глиняный, с крышкой, широкогорлый горшок. И вот она поставила на чисто отмытый пол сундучок и объявила:

- Увидела тебя на рынке. Подходить и заговаривать с тобой не стала, чтобы глупцов не дразнить. Но где ты скрываешься – подсмотрела.

И поставила на столик горшок.

- Мёд, - сказала она, кивнув на горшок. – Чай с тобой будем пить.

- Лаэтта! – вдруг выпалил сделавшийся от этой невероятной картины полубезумным Ринцшнудль, - я тебя люблю, Лаэтта!

- Знаю, мой добрый уродец, - снова кивнула девушка. – Предложишь присесть?

Ринцшнудль, рванувшись и освободившись от наплывшего на него столбняка, промчался вниз по лестнице, схватил стоявший у стола чисто вымытый стул и, как и стол только что, подняв перед грудью, вознёс наверх.

Вознёс, поставил перед светящимся мягким блеском полированным красным столом. Лаэтта присела, благодарно кивнув. Колени её уткнулись в ребристо-жёсткую кромку столешницы.

- Подождиподожди!! – замахал толстыми руками разволновавшийся до красноты карлик.

Подскочил, предложил встать, схватил стул, утащил его вниз, рванул из ящичка пилу, ровно на ладонь отпилил ножки и вновь вознёс стул на второй этаж.

Лаэтта села, и очень удобно, поскольку теперь колени её свободно поместились под столешницей. Придвинулась поближе к столику. Сказала, улыбнувшись:

- Внимательный.

Ринцшнудль взял (на которой вчера плакал) скамеечку, поставил к столу. Сел напротив. Спросил, часто, глубоко дыша и счастливо улыбаясь:

- Для чего сундучок?

- Из дома ушла. Заявила родным – или я остаюсь в доме, или подлая тётка. Тётку они прогонять не стали… И вот.

- Это что же… Здесь жить станем?

- О нет. В этом городе мне жить больше не хочется. С ярмарочным обозом уеду туда, где меня не знают. Найму или куплю какую-нибудь развалюшку… Быстро денежек скоплю, я в вышиванье искусна.

С замирающим сердцем, с заклубившимся в груди холодком из странной смеси восторга и страха Ринцшнудль тихо проговорил:

- Не нужно куда-то ехать, Лаэтта! Вот – развалюшка, как ты мечтала. Вот - стол, за ним так уютно сидеть. Вон - сундук, на нём мило спится. Вон - два окна, видишь, стёкла вчера в них поставил, и комната теперь солнечная, живая. У меня сегодня быстро и доходно купили скворечник, так что еды всегда будет довольно. Во внутреннем дворике – красота! Высокие стены каменные… Тихий, заполненный солнцем квадрат… Соорудим тебе место возле колодца, сиди, вышивай… Не нужно ехать!

- Развалюшка, да, - медленно, задумчиво ответила Ринцшнудлю Лаэтта. – Но чужая.

- Дом брошен, - быстро сказал карлик. – Инструмент мне послушен, стану делать не только скворечники. Скоро скоплю денег и эту развалюшечку купим. Её, огрызок пожарища, дорого-то не оценят!

Лаэтта подняла на него строгий взгляд. Сидела, молча смотрела. Карлик почувствовал, как по хребту катится пот.

- Я никогда не выйду за тебя замуж, Ринцшнудль. Потому что…

- Я понимаю, - быстро остановил её карлик. – Потому что все и всегда будут над тобой и мной насмехаться?

- Да, - твёрдо и честно сказала Лаэтта.

Она ещё помолчала. И добавила просто, понятно:

- Но не выйду и за кого-то другого.

Она, скрипнув о пол свежеспиленными ножками стула, отодвинула его, встала. Подошла к одному окошку, посмотрела в улицу. Подошла ко второму окошку, посмотрела во внутренний дворик. Да, с непроницаемыми высокими стенами укромный квадрат. Старый сарайчик, каменный, прочный. Приземистый, сложенный из отлично пригнанных камней круглый колодец, деловитый, уместный. Каменная же дорожка от дома к нему. Травянистая зелень двора. Солнце, тишина, неподвижность. Улыбнулась. Прошла к лестнице, спустилась в первый этаж. Ринцшнудль зачарованно спустился за ней.

- Траву полынь и траву мяту знаешь? – вдруг спросила Лаэтта.

- Хорошо знаю, - замирая, ответил Ринцшнудль. – Здесь близко пустырь, там всякой травы много.

- Возьмусь-ка и отмою здесь всё, как ты отмыл в верхней комнате. А ты доберись до пустыря и принеси полыни и мяты. Побольше.

Ринцшнудль прерывисто, глубоко вздохнул. Сказал доброжелательно и негромко:

- Лаэтта, хочу посоветоваться. Наверное, разумно за травками сходить тебе. А я за это время первый этаж вычищу. Работа грязная, так что лучше уж мне. И тяжёлая, потому что воды из колодца придётся доставать много.

- Да, разумно, - сказала ему Лаэтта и счастливо, ярко, на свой обыкновенный манер улыбнулась.

Выложила на стол сухари, тыкву, морковь. Взяла опустевшую корзинку и вышла.

Очень медленно, потому что совершенно не чувствовал ног, Ринцшнудль пошёл к колодцу. Наносив воды, он наперво отполоскал тканые узорчатые дорожки и разложил их на траве между сарайчиком и колодцем – сушиться. Потом так же медленно, изнемогая от счастья, вымыл весь первый этаж. Расставил мебель, растянул высохшие дорожки. Встал возле двери и замер. Огромный полутёмный квадрат комнаты был разрезан яркими полосками солнечного света, проникшего сквозь щели в ставнях, и казался прошитым золотыми нитками. Там, где лежали эти ослепительно-янтарные штрихи, блестело мокрое дерево пола, шкафов, стульев; влажно поблёскивали кирпичи добротно сложенной плиты; светились зелёно-жёлтые узоры на старательно расправленных тканях. И в этот миг вошла с наполненной корзинкой Лаэтта.

- Какое-то волшебство, - тихо, почти шёпотом сказала она.

- Да, - так же тихо ответил Ринцшнудль. – Выглядит на редкость таинственно.

И вдруг, о чём-то подумав, быстро проговорил:

- Постой минутку на этом месте!

И выбежал (уковылял) из двери.

Доковыляв до калитки, огляделся – нет ли прохожих, - метнулся к окнам и широко, напрочь отпахнул ставни. С острым, вошедшим в сердце уколом любви услыхал восторженное восклицанье Лаэтты. Заглянул в окно. И красные кирпичи плиты, и мокрое дерево мебели, и напольные дорожки с их незамысловатыми узорами – всё было залито солнечным светом, и всё светилось, сверкало, смеялось.

Тут из переулка вышли люди и, чтобы сохранить свою тайну, Ринцшнудль быстро запахнул ставни и поспешил скрыться за калиткой, которую так же надёжно затворил и запер, легко сдвинув закопчённый засов.

Вошёл в дом. Плотно прикрыл обгоревшую с наружной стороны дверь. Спросил:

- Что, дом хорош?

- Очень хорош, - ответила, сбрасывая туфли, Лаэтта. – А ты – на редкость старательный и умелый.

Она подошла к столу. На разлинованную лучами столешницу выложила собранные на пустыре травы. И тотчас по комнате поплыл приятно-горький аромат полыни, и начисто удалил последние запахи гари.

- Что имеется из посуды? – спросила Лаэтта, деловито оглядывая прошитый золотыми нитками полумрак.

Ринцшнудль, сбросив башмаки, прошагал к шкафам и… не смог открыть разбухшие от воды дверцы. Тогда он достал из ящичка своего стамеску, и, вдавливая в створы дверок сверкающее плоское остриё, раскрыл их.

- Немного, - оценила полки Лаэтта. – чашек всего две, и те разные.

Ринцшнудль, виновато кивнув, быстро изъял и поставил на стол глиняную чашку с ручкой - маленькую, но с узором, и глиняную чашку с ручкой - большую, но без узора.

- Нам хватит, - полувопросительно сказал он, - а гостей у нас, очевидно, не будет.

- Ты прав, - улыбнулась Лаэтта. – Зато на плите есть и котёл, и кофейник. Сейчас разведём огонь и сделаем чай.

- Лаэтта, - сказал осторожно Ринцшнудль. – Хочу посоветоваться.

- Да? О чём?

- Наверное, будет разумно, если мы не станем сейчас разводить огонь для чая. Соседи увидят текущий из трубы дым и тут же заявятся. Того хуже – позовут владельцев дома и они нас выпроводят отсюда. Мы же дом-то этот ещё не купили.

- Ты прав, мой добрый и умный Ринцшнудль. Проживём и без чая.

- О, не совсем! Поздним вечером, когда стемнеет, я огонь в плите разожгу, и ты сможешь и согреть чай, и испечь вот эти тыкву с морковью. Ночью-то дым не виден!

- Тогда всё определённо прекрасно! Давай вымоем для нас две морковки и пойдём наверх, в мою комнату.

Ринцшнудль, схватив чашку, налил в неё колодезной хрустальной воды и чисто, с хрустом отмыл морковки.

- Она сказала «в мою комнату»! - ликующим шёпотом говорил он себе. – Она сказала «в мою комнату»!..

Он принёс наверх мокрые оранжевые морковки, передал одну Лаэтте, сел на лавку, а она села на широкий и длинный сундук, и они принялись сочно хрустеть.

- Спал здесь? – спросила Лаэтта, положив ладонь на потемневшее от времени дерево сундучной крышки.

- Да, там. Сундук большой… Даже для твоего роста.

- Хорошо. Если окна завесить, ночью можно зажигать свечу. Только бы её возле кровати на что-то поставить…

- Есть на что поставить! – обрадовано воскликнул Ринцшнудль. – Он торопливо сошёл вниз, доковылял до сарая, вынес из него небольшую прикроватную тумбу, и снова достал из колодца воды.

- Вот – тумбочка! – победно сказал он, втащив добычу наверх, уже старательно отмытую от пыли.

Лаэтта восхищённо посмотрела на тумбу и негромко воскликнула:

- Какая красота!

Ринцшнудль поставил тумбу возле неё и внимательно осмотрел. Узкая, в пол-локтя, и невысокая, в два локтя, она была собрана из какого-то невиданного, светло-розового дерева. Дверцу и стенки её покрывал такой узор, какой вряд ли смогли бы вырезать краснодеревщики Бронта. Виноградная лоза, виноградные листья, и небольшие конусообразные гроздья. Очень чёткие, выпуклые, словно живые. Единственный у неё был ущерб – отсутствовал верхний, над дверцей, выдвижной ящичек, и тумбочка, казалось, плачет, раскрыв чёрный провал прямоугольного рта.

Ринцшнудль принёс из нижней комнаты медный подсвечник, простой, в виде слегка вогнутого диска с небольшой ручкой, и отдельно – большую, белую, новенькую свечу. Аккуратно поставил на розовую крышку тумбочки. Улыбнулся, увидев, как всё получается хорошо и красиво.

- Покой и уют, - улыбнулась ему ответно Лаэтта. – Теперь дождаться ночи, зажечь свечу и пить чай с мёдом!

Ринцшнудль, сияющий, счастливый, кивнул.

И вот, пока в дом не вползли сумерки, Ринцшнудль и Лаэтта принялись хлопотать – тихо, неторопливо. Девушка отмывала и развешивала для просушки то, из чего можно было собрать две постели. Карлик составил друг с дружкой две скамьи, скрепил их брусками и поместил свой маленький спальный одр на первом этаже в углу между стеной и печью. И, когда сумерки приползли, Ринцшнудль набрал на пожарище недогоревшего дерева, заложил в печь и развёл под плитою огонь.

Карлик и девушка старались ступать осторожно, безшумно, и эта маленькая общая тайна как-то мило объединяла их, и они радостно улыбались, проходя мимо друг друга во время своих хлопот.

Он взял два плотных одеяла и гвоздиками из своего столярного ящичка прибил, растянув в рамах двух окон на втором этаже.

Она отмыла чугунный горшок, положила в нём, уперев в стенки, две лучины, а уже на лучины опустила ту самую треть сочной тыквы – чтобы не изжарилась, а запеклась.

Потом Ринцшнудль установил в подсвечник свечу, зажёг и торопливо выбрался во двор, чтобы со стороны улицы взглянуть, надёжно ли он закрепил в рамах одеяла и не пробивается ли в какую щёлочку свет свечи…

Нет, свет свечи не пробивался. Дом чёрнел, обгоревший, печальный. Ринцшнудль вернулся – и замер от плывущего по чисто вымытым комнатам волшебного аромата печёной тыквы. Лаэтта, обхватив полотенцем чугунный горшок, быстро понесла его к лестнице, ведущей на второй этаж, и на ходу кивнула Ринцшнудлю, с неизменной улыбкой.

Мягкий, янтарный свет свечи тёк и ласкал. Белая скатерть была постелена на низком круглом столе, и сверкали на ней два блюдца, с лежащими подле них вилками и ножами. На глиняную подставку опустив горшок, Лаэтта проворно зашлёпала босыми ножками вниз, сказав на ходу:

- Всё постиранное развешу поближе к плите, чтобы быстрей высохло.

А вернувшись, добавила:

- Воду ещё поставила греть, с обеда ведь обещала чай с мёдом!

А Ринцшнудль ничего не смог вымолвить – так он был счастлив.

Они сели за столик – девушка на стул, карлик на скамью, и в этот миг издалека, откуда-то из середины города приплыл приглушённый и мягкий колокольный звук.

- Полночь! – сказала, вынимая из чугунка тыкву, Лаэтта. – В свой колокол ударил караульный пожарный на башне!

А Ринцшнудль снова ничего не смог вымолвить – так он был счастлив.

Глава 2. ВОЛШЕБНАЯ КОПИЛКА

Нравится книга? Порекомендуйте её друзьям, добавьте эту страницу в социальные сети.

Отзывы о книгах

Чуть ли не основной мотив - активная созидающая жизненная позиция, созидающая личность и пространство вокруг нее. Условности есть - упрощенное описание путей достижения результата... но заметно оно взрослым, а для целевой аудитории - самое то. Не отпугивает, а возбуждает интерес, желание попробовать СДЕЛАТЬ.